Военное наследие российской экономики: ловушка милитаризации и шансы на выход

Даже после прекращения боевых действий ключевые экономические проблемы никуда не исчезнут. Они останутся в центре повестки любой власти, которая всерьез займется переменами.

Экономическое наследие войны можно описывать разными способами — через макроэкономику, отраслевую статистику, институциональные показатели. В этом тексте выбран другой ракурс: как последствия военного периода будут ощущать обычные люди и что это будет означать для политического перехода в России. Именно повседневный опыт большинства в итоге определит судьбу любых реформ.

Наследство, с которым предстоит иметь дело, противоречиво. Война не только разрушала, но и формировала вынужденные механизмы адаптации, которые при иных политических и институциональных условиях могут превратиться в опоры перехода. Речь не о попытке найти в случившемся «позитив», а о трезвой оценке стартовой позиции — со всем грузом проблем и вместе с тем условным потенциалом.

Определять экономику России начала 2020‑х как исключительно сырьевую было бы неверно. К 2021 году объем несырьевого неэнергетического экспорта достиг почти 194 млрд долларов — около 40% от общего вывоза. В него входили металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, вооружения. Это был реальный диверсифицированный сегмент, формировавшийся годами и обеспечивавший не только валютную выручку, но и технологии, и присутствие на мировых рынках.

Военный период нанес по этому сектору наиболее сильный удар. По оценкам, уже в 2024 году несырьевой неэнергетический экспорт сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть меньше рекордного уровня 2021 года. Особенно сильно пострадал высокотехнологичный блок: экспорт машин и оборудования в 2024 году оказался на 43% ниже, чем за три года до этого. Рынки развитых стран для сложной промышленной продукции фактически закрылись, и целые отрасли — от машиностроения и авиационных компонентов до ИТ‑услуг и высокотехнологичной химии — потеряли ключевых клиентов.

Санкционные ограничения резко сузили доступ к технологиям, без которых конкурентоспособность обрабатывающих производств невозможна. Парадокс ситуации в том, что именно та часть экономики, которая давала надежду на устойчивую диверсификацию, оказалась под наибольшим давлением, тогда как нефтегазовый экспорт, благодаря перенастройке торговых потоков, удержался куда лучше. Зависимость от сырья, которую пытались уменьшить многие годы, лишь усилилась — да еще и на фоне потери рынков для несырьевых товаров.

Военное время наложилось на и без того проблемную структуру. Еще до 2022 года Россия входила в число мировых лидеров по концентрации богатства и имущественному неравенству. Два десятилетия жесткой бюджетной политики при всей ее макростабилизационной логике обернулись хроническим недофинансированием региональной инфраструктуры: изношенный жилой фонд, дороги и коммунальные сети, дефицит современной социальной инфраструктуры.

Параллельно шла централизация бюджетных ресурсов. Регионы лишались самостоятельных налоговых источников и превращались в получателей дискреционных трансфертов из федерального центра. Это не только политическая, но и экономическая проблема: местное управление без денег и полномочий не может создавать нормальные условия для бизнеса и не способно формировать стимулы к развитию территорий.

Институциональная среда также деградировала постепенно, но последовательно. Защита контрактов и собственности от произвольных действий государства ослабла, антимонопольное регулирование работало избирательно. Для предпринимателей это прежде всего экономический риск: там, где правила игры зависят от позиции контролирующих органов, долгосрочные инвестиции сменяются короткими горизонтами, уходом в офшоры и серые схемы.

Военный период добавил к этому фону несколько процессов, качественно изменивших картину. Частный сектор оказался под двойным ударом: его вытесняют расширяющийся госбюджет, усиление административного давления и рост налоговой нагрузки, а одновременно разрушаются сами механизмы рыночной конкуренции.

Малый бизнес поначалу получил новые ниши — после ухода иностранные компаний и в сфере обхода ограничений. Однако уже к концу 2024 года стало очевидно, что высокая инфляция, дорогой кредит и невозможность строить долгосрочные планы перекрывают эти преимущества. С 2026 года порог применения упрощенной системы налогообложения был резко снижен, что стало фактическим сигналом: у значительной части малого бизнеса почти не остается пространства для развития в качестве самостоятельных предпринимателей.

Дополнительная, менее заметная проблема — макроэкономические перекосы, вызванные годами военного кейнсианства. Сильный бюджетный импульс 2023–2024 годов обеспечил формальный рост показателей, но этот рост не сопровождался сопоставимым увеличением предложения гражданских товаров и услуг. Отсюда устойчивая инфляция, с которой регулятор пытается бороться жесткой денежно‑кредитной политикой, не влияя при этом на основной источник давления. Высокая ключевая ставка душит кредитование гражданских отраслей, но почти не затрагивает военные расходы. С 2025 года рост сосредоточился в отраслях, связанных с обороной, тогда как гражданский сектор фактически застыл. Этот дисбаланс сам собой не исчезнет: его придется целенаправленно сглаживать в переходный период.

Официальные показатели безработицы находятся на минимальных значениях, но за ними скрывается сложная картина. В оборонном секторе занято порядка 3,5–4,5 млн человек — до пятой части рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы военного периода туда дополнительно пришло около 600–700 тысяч работников. ВПК предлагает зарплаты, с которыми гражданские предприятия не могут конкурировать, и многие квалифицированные инженеры и технологи уходят в производство продукции, которая в буквальном смысле сгорает на поле боя.

При этом военная индустрия не является основой экономики по объему выпуска: торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Но именно оборонный комплекс стал почти единственным драйвером роста — по оценкам, около двух третей прироста ВВП в 2025 году было связано именно с ним. Проблема не в том, что все хозяйство превратилось в военное, а в том, что главным растущим сектором оказывается производство, не создающее долговременных активов и гражданских технологий, а производящее то, что затем уничтожается.

Ситуацию усугубляет массовая эмиграция, выбившая наиболее мобильную и мотивированную часть рабочей силы.

В переходный период рынок труда столкнется с парадоксом: дефицит квалифицированных кадров в растущих гражданских отраслях будет сочетаться с избытком занятых в сокращающемся оборонном комплексе. Перераспределение между ними не происходит автоматически: станочник или инженер на оборонном заводе в моногороде не превращается в востребованного специалиста гражданской высокотехнологичной отрасли по одному лишь политическому решению.

Демографические проблемы тоже не возникли с нуля: старение населения, низкая рождаемость, уменьшение числа людей трудоспособного возраста были заметны и раньше. Но война превратила управляемый долгосрочный вызов в острый кризис: потери и травмы среди мужчин трудоспособного возраста, отток молодых и образованных через эмиграцию, резкое падение рождаемости. Любые программы по смягчению демографического удара — от переобучения до целевой региональной политики — потребуют времени, и их эффект будет растянут на десятилетия.

Особый вопрос — что произойдет с оборонным комплексом, если боевые действия прекратятся, а политическая система в целом сохранится. Расходы на армию могут немного сократиться, но вряд ли радикально: логика поддержания высокой «боеготовности» в условиях нерешенного конфликта и глобальной гонки вооружений будет удерживать экономику в заметно милитаризованном состоянии. Прекращение огня ослабит остроту проблемы, но не устранит ее корни.

Все это указывает на уже идущую смену экономической модели. Директивное ценообразование, административное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, расширение государственного контроля над частным сектором — элементы мобилизационной экономики, складывающейся не единовременным указом, а в ежедневной практике чиновников, которые вынуждены решать поставленные сверху задачи в условиях нехватки ресурсов.

После накопления критической массы таких изменений повернуть этот процесс вспять будет крайне сложно — так же, как после первых советских пятилеток и коллективизации практически невозможно было быстро вернуться к рыночной логике НЭПа.

Пока внутри страны ресурсы сжигались в военной и квазивоенной повестке, внешняя среда успела радикально измениться. Искусственный интеллект превращается в повседневную когнитивную инфраструктуру для сотен миллионов людей. Во многих странах возобновляемая энергетика уже дешевле традиционной. Автоматизация делает рентабельным то, что еще десять лет назад считалось экономически бессмысленным.

Это не просто набор новых технологий, который можно «изучить» постфактум. Меняется сама логика глобальной экономики, к которой можно адаптироваться лишь через участие, через практику, ошибки и наработку новых интуиций. Россия оказалась в положении наблюдателя: не из‑за отсутствия информации, а из‑за отсутствия полноценного участия.

Отсюда важный вывод: технологический разрыв — это не только дефицит оборудования и специалистов, который можно частично компенсировать импортом и переобучением. Это культурный и когнитивный разрыв. Люди, принимающие решения в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос — уже повседневная реальность, мыслят иначе, чем те, для кого это лишь абстрактные термины.

Преобразования внутри страны лишь начнутся, а мировые правила игры к этому моменту уже окажутся иными. «Возврат к норме» невозможен не только потому, что разрушены прежние связи, но и потому, что изменилась сама норма. Это делает инвестиции в человеческий капитал и возвращение уехавших специалистов не просто желательными, а структурно необходимыми: без людей, которые знают новую реальность изнутри, никакой набор формально правильных решений не даст желаемого результата.

Несмотря на тяжесть наследства, выход к более устойчивой модели возможен. Главный источник потенциала — не то, что появилось из‑за войны, а то, что станет возможным после ее окончания и смены политических приоритетов: восстановление нормальных торговых и технологических связей с развитыми странами, доступ к инвестициям и оборудованию, отказ от запретительно высоких ставок. Именно это и будет основным «мирным дивидендом».

Четыре года вынужденной адаптации, однако, создали и несколько внутренних точек опоры. Важно понимать: это не готовые ресурсы, а потенциальные возможности, которые раскроются только при определенных институциональных условиях.

Во‑первых, структурный дефицит рабочей силы и связанный с ним рост зарплат. Военный период ускорил переход к дорогому труду за счет мобилизации, эмиграции и перетока кадров в ВПК. Для экономики это жесткое давление, но одновременно и стимул: дорогой труд подталкивает бизнес к автоматизации и модернизации. Однако этот механизм сработает лишь при доступе к современным технологиям и оборудованию; в противном случае дорогой труд приведет не к росту производительности, а к стагфляции.

Во‑вторых, капитал, фактически запертый внутри страны ограничениями на движение. Раньше он при первых признаках нестабильности уходил за рубеж, сейчас же вынужден оставаться. При условии реальной защиты прав собственности эти средства могут стать базой для внутренних инвестиций. Но без правовых гарантий запертый капитал превращается лишь в накопления в недвижимости, наличной валюте и иных защитных активах.

В‑третьих, вынужденный разворот к локальным поставщикам. Под давлением санкций крупный бизнес был вынужден искать отечественных партнеров там, где раньше все закупалось за рубежом. Зародились новые производственные цепочки, иногда — при косвенной поддержке малого и среднего бизнеса. Это зачатки более разнообразной промышленной базы, но их развитие возможно только в конкурентной среде: иначе на смену старым импортным монополиям придут новые внутренние.

В‑четвертых, политическое окно для целевых государственных инвестиций в развитие. Долгие годы любой разговор о промышленной политике, масштабных инфраструктурных проектах или вложениях в человеческий капитал за счет бюджета упирался в установку на максимальные резервы и минимальные расходы. Сейчас, после резкого расширения военных трат, сам факт активной роли государства в экономике перестал быть табу. Это создает пространство для разумных инвестиций в инфраструктуру, технологии и подготовку кадров — при условии, что параллельно будет сдерживаться экспансия государства как собственника и регулятора, а бюджетная стабилизация станет целью на реалистичном горизонте нескольких лет, а не немедленным требованием.

В‑пятых, расширившаяся география деловых контактов. В условиях ограниченного доступа к западным рынкам бизнес — и государственный, и частный — активизировал связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это результат вынужденной адаптации, но он может стать платформой для более сбалансированного сотрудничества после смены внешнеэкономических приоритетов, если уйдет нынешняя модель, в которой сырье продается по заниженным ценам, а импортируемые товары покупаются с переплатой за счет режимов изоляции.

Все это — дополнение, а не альтернатива главному приоритету: полноценная диверсификация невозможна без восстановления технологических и торговых связей с развитыми экономиками.

Общая особенность всех перечисленных точек опоры в том, что они не работают по отдельности и не включаются автоматически. Каждая требует набора юридических, институциональных и политических условий. И каждая может выродиться в свою противоположность: дорогой труд без технологий — в затяжную стагфляцию, локализация без конкуренции — в новые монополии, активное государство без контроля — в очередную систему ренты. Ожидание, что «само окончание войны» позволит рынку все исправить, — опасная иллюзия.

Экономическое восстановление — не только набор технических мер. Политический исход перехода определят не элиты и не активные меньшинства, а «середняки» — домохозяйства, зависящие от стабильности цен, наличия работы и предсказуемости повседневной жизни. Это люди без ярко выраженной идеологической мотивации, но с высокой чувствительностью к любому серьезному нарушению привычного порядка. Именно они формируют основу повседневной легитимности, и именно по их ощущениям новый порядок будет получать или терять поддержку.

Для понимания политэкономических рисков необходимо точнее определить, кого можно считать бенефициарами военной экономики — в смысле тех, чьи доходы и занятость прямо или косвенно зависят от военной повестки. Речь не о тех, кто был заинтересован в продолжении конфликта и зарабатывал на нем напрямую, а о более широких социальных группах.

Первая группа — семьи военнослужащих по контракту. Их доходы опираются на специальные выплаты и надбавки, которые после прекращения боевых действий неизбежно сократятся, причем быстро и заметно. В совокупности это миллионы людей.

Вторая группа — работники оборонной промышленности и смежных предприятий, всего 3,5–4,5 млн человек. С учетом семей речь идет о 10–12 млн граждан. Их занятость зависит от объемов оборонного заказа, но многие из них обладают реальными инженерными и производственными компетенциями, которые при грамотной конверсии можно использовать в гражданских секторах.

Третья группа — владельцы и работники предприятий гражданского сектора, которые получили новые ниши из‑за ухода иностранных компаний и ограничений на импорт их продукции. Сюда же относится бизнес во внутреннем туризме и общепите, спрос на которые вырос на фоне международной изоляции. Называть этих людей «бенефициарами войны» некорректно: они решали задачу выживания и адаптации экономики, накопив при этом опыт, который может стать ценным активом в мирный период.

Четвертая группа — предприниматели, выстроившие схемы параллельного импорта и обхода ограничений, обеспечив тем самым функционирование отечественных производств. По структуре мотиваций эта среда во многом напоминает челночный бизнес и индустрию бартерных обменов 1990‑х: высокая прибыль, работа в серой зоне, значительные риски. При изменении институциональной среды эти навыки могут быть переориентированы на легальную предпринимательскую деятельность, как это уже происходило в начале 2000‑х.

Точных оценок численности третьей и четвертой групп нет, но можно предположить, что в сумме все перечисленные категории вместе с членами их семей составляют не менее 30–35 млн человек.

Главный политэкономический риск переходного периода заключается в том, что если для большинства он будет ассоциироваться с падением доходов, ростом цен и ощущением растущего хаоса, то демократизация станет восприниматься как режим, принесший меньшинству свободу, а большинству — инфляцию и неопределенность. Пример 1990‑х показывает, как подобный опыт формирует устойчивый запрос на «порядок» и поддержку более жестких политических режимов.

Это не означает, что ради лояльности этих групп следует отказываться от реформ. Это означает, что реформы должны проектироваться с учетом того, как они будут восприниматься конкретными людьми, и что у разных категорий «бенефициаров» — разные страхи и ожидания, требующие разных инструментов политики.

Картина ясна: наследство тяжелое, но не безнадежное. Потенциал для обновления существует, но сам по себе он не реализуется. Большинство граждан будет оценивать переход не по динамике ВВП, а по состоянию собственного кошелька и ощущению порядка. Отсюда практический вывод: экономическая политика переходного периода не может быть ни обещанием мгновенного процветания, ни политикой возмездия, ни попыткой механического возврата к «норме» 2000‑х, которой больше не существует.

Какой именно должна быть экономическая стратегия транзита, какие приоритеты и ограничения она должна учитывать — предмет отдельного, более подробного разговора.