К началу полномасштабной российско‑украинской войны в стране сформировался один из самых развитых цифровых рынков в мире. Крупные ИТ‑корпорации почти не пострадали напрямую из‑за санкций и боевых действий, но многие квалифицированные специалисты уволились и уехали. Те, кто остались, наблюдали, как постепенно блокируются десятки сервисов — от социальных сетей до игровых сайтов, а в приграничных регионах происходят полные отключения связи.
К 2026 году государственная политика в отношении интернета стала ещё жёстче: власти экспериментируют с режимом «белых списков» сайтов, заблокировали популярные мессенджеры и значительную часть VPN‑сервисов, в том числе тех, которые использовали российские разработчики в повседневной работе.
Пять специалистов московских ИТ‑компаний и банков рассказывают, как меняется их работа и повседневная жизнь в новых условиях, что они думают о блокировках и к какому будущему, по их мнению, движется российский интернет.
«Я одна в этом кошмаре»: как блокировки ломают рабочую коммуникацию
На работе мы годами общались в мессенджере: отдельного запрета использовать его для рабочих задач никто не вводил. Формально переписка должна идти по электронной почте, но это неудобно: не видно, прочитано ли письмо, ответы приходят медленно, постоянно возникают проблемы с вложениями.
Когда начались серьёзные перебои и блокировки привычного мессенджера, нас в авральном режиме попытались пересадить на другой софт. У компании давно есть корпоративный чат и сервис для видеозвонков, но официального указания вести общение исключительно там до сих пор нет.
Абсурд в том, что нам запретили обмениваться через этот корпоративный мессенджер ссылками на рабочие пространства и документы — из‑за того, что он недостаточно защищён и компания не может гарантировать тайну связи и безопасность данных. Получается настоящий сюр.
Сам мессенджер работает откровенно плохо. Задержки при доставке сообщений, урезанный функционал: нет удобных каналов, как были раньше, не отображается факт прочтения. Приложение тормозит, клавиатура перекрывает половину переписки — свежие сообщения просто не видны.
Сейчас каждый выкручивается, как может. Старшие коллеги общаются через корпоративную почту, что очень неудобно. Большинство продолжает сидеть в заблокированном мессенджере, подключаясь через VPN. Я тоже так делаю и постоянно переключаюсь между сервисами: наш корпоративный VPN не даёт доступа к заблокированному приложению, поэтому, чтобы написать коллегам, мне приходится включать личный — зарубежный.
Никаких разговоров о том, чтобы помочь сотрудникам обойти блокировки, я не слышала. Скорее, чувствуется тренд на полный отказ от запрещённых площадок. Коллеги внешне относятся к происходящему иронично: «Ну вот, ещё один прикол». Но меня это только сильнее давит. Ощущение такое, будто я одна нахожусь в этом пиздеце и одна по‑настоящему понимаю, насколько сильно всё закручивается.
Блокировки осложняют буквально всё: доступность интернета, связь с близкими. Чувствуешь, будто над тобой повисла серая туча, и ты не можешь поднять голову. Пытаешься приспособиться, но страшно, что в итоге просто сломаешься и без сопротивления примешь новую реальность — хотя меньше всего этого хочется.
Я слышала лишь вскользь, что могут обязать сервисы блокировать доступ пользователям с включённым VPN и отслеживать, какие именно приложения они используют. Новости сейчас читаю поверхностно: морально тяжело погружаться. Постепенно приходит чувство, что приватности больше нет, а повлиять на это невозможно.
Единственная надежда — что существует некая «подпольная лига свободного интернета», которая разрабатывает новые инструменты обхода. Когда‑то VPN‑сервисов не было в нашей повседневной жизни, а потом они появились и долго работали. Хочется верить, что для тех, кто не готов мириться с ограничениями, со временем появятся новые способы скрывать трафик.
«Полностью запретить VPN — как вернуться к гужевому транспорту»
Ещё до пандемии российский рынок связи активно пользовался зарубежными решениями: было много поставщиков оборудования и программного обеспечения. Интернет развивался стремительно, скорости росли не только в Москве, но и в регионах. Операторы предлагали безлимитный мобильный интернет по очень низким ценам.
Сейчас картина куда мрачнее: деградация сетей, устаревшее «железо», которое вовремя не обновляют, слабая поддержка и большие сложности с расширением покрытия проводного интернета. Проблемы особенно обострились на фоне отключений мобильной связи из‑за беспилотной угрозы: сети глушат, альтернативы в этот момент нет. Люди массово тянут домой проводной интернет, операторы завалены заявками, сроки подключения растут. Мне, например, уже полгода не удаётся провести интернет на даче. С технической точки зрения интернет явно откатывается назад.
Все эти ограничения в первую очередь бьют по «удалёнке». Во время пандемии компании увидели, насколько выгоден и удобен дистанционный формат. Теперь из‑за отключений сотрудники вынуждены возвращаться в офисы, бизнесу приходится снова арендовать площади — это дополнительные затраты.
Наша компания небольшая, и мы сознательно построили инфраструктуру так, чтобы максимально опираться на собственные решения: не арендуем сторонние серверы и не используем чужие облака.
Полностью заблокировать VPN, на мой взгляд, нереально. VPN — это не конкретный сервис, а технология. Запретить её целиком — всё равно что отказаться от автомобилей в пользу лошадей. В современном мире это просто невозможно: банковские системы во многом завязаны на таких протоколах. Отключите их — и у вас мгновенно встанут банкоматы и терминалы, жизнь замрёт.
Скорее всего, продолжатся точечные блокировки отдельных сервисов. Но, поскольку мы используем собственную инфраструктуру, рассчитываю, что нас это почти не заденет.
«Белые списки» и неравные правила игры
С точки зрения безопасности идея «белых списков» может казаться логичной: государство стремится создавать защищённые сети. Но процесс их внедрения идёт медленно и непрозрачно. Сейчас в списке ограниченное число компаний, что создаёт нездоровую конкуренцию: одни банки и сервисы получают привилегии, другие — нет, хотя все формально должны быть в равных условиях.
Компании нужно чётко понимать механизм попадания в «белый список», а сама процедура должна минимизировать коррупционные риски. Если удаётся включить в список свою организацию, то вместе с ней туда попадают и её ресурсы. Сотрудники смогут удалённо подключаться к внутренней инфраструктуре и через неё получать доступ к необходимым зарубежным сервисам. Самим иностранным площадкам, очевидно, дорога в такой список закрыта, но для бизнеса остаётся критично важным иметь возможность пользоваться VPN для внешних подключений.
К усилению ограничений я отношусь спокойно: любую техническую проблему можно попытаться решить. Когда блокировки мессенджеров стали особенно жёсткими, мы заранее подготовили альтернативное решение, и сотрудники смогли продолжать работать без перебоев: у них всё функционировало как прежде.
Какие‑то меры, связанные, например, с угрозой атак беспилотников, я могу понять: без них такие атаки были бы проще и массовее. Но блокировки крупных платформ — видеохостингов, социальных сетей, мессенджеров — вызывают вопросы. Да, на этих площадках хватает контента, который власть не одобряет, но там же существует и масса полезной информации. Можно было бы конкурировать за внимание аудитории, продвигая собственную точку зрения, а не просто закрывая доступ.
Отдельно настораживают инициативы ограничивать работу приложений на устройствах с включённым VPN. В моём случае VPN‑клиент на телефоне нужен в первую очередь для доступа к рабочей инфраструктуре — это не попытка обойти блокировки. Но формально никакой разницы не делается. Непонятно, кто и как собирается определять, какой VPN «правильный», а какой «плохой».
Логичнее было бы сначала предоставить бизнесу и пользователям список разрешённых решений, а уже потом постепенно отключать всё остальное. Сейчас же зачастую решения принимаются задним числом, когда инфраструктура к ним не готова — отсюда нервная реакция общества.
«Жить стало неудобно, но из‑за рилсов странно уезжать»
Последние ограничения для меня не стали сюрпризом. Во многих странах власти стремятся к «суверенному интернету». Китай в этом уже далеко продвинулся, сейчас похожий курс взят и в России, и, вероятно, другие государства тоже идут в том же направлении. Желание контролировать интернет внутри собственных границ понятно.
Напрягает другое: блокируются привычные сервисы, отечественные аналоги пока не всегда дотягивают по качеству, ломаются пользовательские привычки. Теоретически, если когда‑нибудь удастся полноценно заменить все заблокированные платформы, жить станет легче — вопрос только в том, случится ли это. В стране очень много талантливых разработчиков, здесь всё упирается скорее в политическую волю.
Рабочие процессы в моей компании почти не пострадали. Мы давно пользуемся внутренним мессенджером, где есть и каналы, и треды, и масса реакций — примерно как в западных корпоративных чатах. На компьютере всё работает отлично, на смартфоне есть мелкие претензии к плавности, но это терпимо. В целом у нас действует идеология «пользуемся своим», поэтому для разработчиков, по большому счёту, без разницы, заблокирован тот или иной внешний сервис или нет.
Некоторые западные нейросети нам доступны через корпоративные прокси, но продвинутые инструменты вроде новых ИИ‑агентов для написания кода считаются рискованными: служба безопасности опасается утечек. Зато внутри компании активно развивают собственные языковые модели, которые обновляются буквально каждую неделю, и к их работе серьёзных претензий нет.
На обычную жизнь новые ограничения влияют сильнее. Приходится постоянно включать и выключать VPN, чтобы пользоваться разными сервисами. У меня нет российского гражданства, поэтому всё это скорее вызывает раздражение на уровне «стало неудобно», чем глубокие политические эмоции.
Сложнее всего стало общаться с родными за границей: чтобы просто позвонить, нужно вспоминать, какой сервис ещё работает, и тратить время на настройки. Кто‑то советует переходить на новые мессенджеры, но многие боятся слежки и не хотят устанавливать очередное приложение. Я к этому отношусь проще: в реальности почти все программы так или иначе собирают данные, и контролировать это полностью невозможно.
Жить в России стало заметно менее комфортно, но я не уверен, что это повод уезжать. В повседневности я в основном пользуюсь интернетом для работы, а ключевые рабочие сервисы вряд ли начнут трогать. Остальное — мемы и короткие видео. Странно принимать решение об эмиграции только потому, что запретили смотреть рилсы.
Не до конца понятно, насколько закрытым должен стать интернет, чтобы это стало для меня окончательным аргументом в пользу отъезда. Пока функционируют инфраструктурные сервисы вроде доставки, такси и банковских приложений, особого смысла уезжать из‑за сетевых ограничений я не вижу.
«Мир с белыми списками — это когда ты не можешь даже скачать среду разработки»
За последние годы большая часть наших рабочих сервисов переехала на внутренние корпоративные продукты или оставшиеся доступными альтернативы. От зарубежных решений, чей софт больше не лицензируется в России, банк начал отказываться ещё в 2022‑м. Цель была проста: максимально снизить зависимость от внешних подрядчиков. Часть систем, например для сбора и отправки метрик, мы разработали сами. Но некоторые вещи заменить невозможно: та же Apple остаётся монополистом, и под её ограничения приходится подстраиваться.
Блокировки популярных VPN нас напрямую почти не касаются: у банка собственные протоколы доступа, и пока не было случаев, чтобы рабочий VPN полностью переставал работать. Гораздо ощутимее сказались эксперименты с «белыми списками» в Москве: можно выйти из дома и внезапно лишиться связи, хотя раньше был доступен интернет из любой точки города.
Официальная позиция работодателя при этом почти не изменилась: никаких новых инструкций «на случай X делаем Y» не появилось. Теоретически нас могли бы массово возвращать в офисы, ссылаясь на технические риски удалёнки, но этого не произошло.
От популярного мессенджера мы в банке отказались ещё в 2022 году: всю коммуникацию в спешном порядке перевели на корпоративный чат. Признали честно: «Сервис сырой, он не готов к нагрузке от всех сотрудников, но потерпите полгода — будем дорабатывать». Что‑то действительно улучшили, но по удобству это до сих пор не дотягивает до привычного уровня.
Некоторые коллеги купили дешёвые смартфоны на Android специально под корпоративные приложения — из опасений, что рабочий софт «шпионит» за основным устройством. Я к этому отношусь скептически: особенно в случае с iOS просто так прослушивать пользователя нельзя. У меня все рабочие программы стоят на основном телефоне, и серьёзных проблем не возникало.
Методические рекомендации, согласно которым приложения должны проверять использование VPN и при определённых условиях ограничивать работу, с точки зрения мобильной разработки выглядят странно. Экосистема iOS достаточно закрыта, разработчикам доступен ограниченный набор инструментов, и полноценно отслеживать, какие именно приложения запущены на устройстве, практически невозможно (если только не речь о взломанном телефоне).
Предлагать банкам или другим сервисам блокировать доступ клиентам только из‑за того, что у них включён VPN, — идея с серьёзными издержками. Как отличить человека, который действительно находится за границей и пытается перевести себе деньги, от того, кто просто пользуется VPN внутри страны?
Многие VPN‑сервисы к тому же поддерживают раздельное туннелирование: пользователь сам выбирает, какие приложения должны работать без защиты. В реальности реализовать тотальный контроль технически сложно и очень дорого. Уже сейчас оборудование для блокировок работает на пределе, поэтому время от времени внезапно открываются заблокированные сервисы.
На этом фоне перспективы дальнейшего расширения «белых списков» кажутся куда более реальными и пугающими: разрешить ограниченный набор ресурсов гораздо проще, чем пытаться перекрыть всё подряд. В такой системе я, например, могу лишиться возможности даже скачать среду разработки, если нужные зарубежные площадки не окажутся в списке.
Помимо основной работы, у меня есть личные проекты в сфере искусственного интеллекта. Доступ к ведущим нейросетям в России сильно затруднён. А для меня, к примеру, использование продвинутых ИИ‑ассистентов многократно повышает продуктивность: я могу решать в десять–двадцать раз больше задач. Если доступ к ним полностью перекроют, я подведу заказчиков и, возможно, всерьёз задумаюсь об отъезде.
Уже сейчас раздражает, что VPN приходится держать включённым круглосуточно, и даже с мессенджерами нельзя спокойно работать без постоянных переключений. Моё дело напрямую связано с интернетом, и чем менее свободной становится сеть, тем сложнее жить и работать. Только немного адаптируешься к новым условиям — и сверху снова подбрасывают «палки в колёса».
«Битва за свободный интернет проиграна, когда доступ остается только у меньшинства»
Гибель свободного интернета я переживаю очень тяжело — и в глобальном контексте, и в российском. Складывается ощущение, что всё подряд пытаются ограничить и поставить под контроль. Деятельность ведомств, отвечающих за блокировки, пугает не только внутри страны: со временем они становятся всё более компетентными и могут служить примером для других государств. Я ожидаю, что свободы в сети по всему миру будет становиться меньше. При желании любая условная европейская страна способна пойти по похожему пути.
Жить в России и одновременно работать на зарубежную компанию всё сложнее. Мой рабочий VPN использует протокол, который в стране заблокирован. Подключиться к нему напрямую через приложение больше нельзя, а подключить один VPN поверх другого на одном устройстве тоже не получится. Пришлось срочно покупать новый роутер, поднимать на нём VPN, а уже через него включать рабочий. В итоге сейчас я вхожу во все служебные ресурсы через двойной туннель.
Если режим «белых списков» начнут применять в полную силу, я, скорее всего, потеряю возможность работать удалённо и буду вынужден искать выход за пределами страны.
Крупные российские ИТ‑компании вызывают у меня противоречивые чувства. С технической точки зрения многие из них до сих пор очень сильные, там решают сложные задачи. Но за последние годы они всё теснее связались с государством, в котором ИТ‑сообщество много лет видело источник абсурдных запретов и непрофессионального регулирования. Сейчас это слияние власти и крупного бизнеса выглядит как нечто уродливое.
Телеком‑рынок поделен между несколькими крупными игроками, и рычаги управления сосредоточены в малом числе рук. На них легко надавить: обязать ставить нужное оборудование, внедрять новые системы блокировок. Со времени введения жёстких требований к хранению трафика стоимость интернета резко выросла — по факту пользователям приходится доплачивать за то, чтобы за ними следили.
Сейчас у тех же надзорных органов появляются технические средства, позволяющие в любой момент по нажатию кнопки включать «белые списки». Пока ещё остаются различные «хаки», которые помогают обходить ограничения, но принципиально не существует ничего такого, что нельзя было бы заблокировать при достаточном желании и ресурсах.
Провайдеры, в свою очередь, нередко сами предлагают идеи вроде отдельной тарификации международного трафика, ещё больше усложняя доступ к внешнему миру. В результате задача тех, кто отвечает за блокировки, сводится к тому, чтобы лишить большинство людей возможности пользоваться свободным интернетом, оставив технические лазейки лишь для относительно небольшой группы продвинутых пользователей.
С технической стороны у меня пока есть запас прочности: можно поднимать собственные VPN‑сервера, использовать менее заметные протоколы (например, AmneziaWG) и делиться доступом с друзьями и близкими. Это стоит недорого и позволяет поддерживать доступ к незаблокированным сегментам сети.
Но в стратегическом смысле это слабое утешение. Сила свободного обмена информацией в том, что широкие слои общества имеют к нему доступ. Если в итоге только небольшое меньшинство может по‑прежнему читать и смотреть то, что хочет, а большинство замкнуто в системе «белых списков» и точечных блокировок, то битва за открытый интернет уже во многом проиграна.
