После начала массовых блокировок и усиления борьбы с VPN в России власть открыто начали критиковать люди, которые прежде избегали любых резких высказываний. Многие — впервые со времени начала крупномасштабной войны с Украиной — всерьез задумались об эмиграции. Политологи и эксперты отмечают: режим впервые за последние годы подошел к черте внутреннего раскола. Запретительная политика в интернете, за которую отвечает ФСБ, вызывает раздражение и у технократов, и у значительной части политической элиты. К чему может привести этот курс — разбирается политолог Татьяна Становая.
Крушение привычного цифрового порядка
Поводов считать, что у нынешней системы управления в России накапливаются структурные проблемы, уже более чем достаточно. Общество давно привыкло к постоянному росту запретов, но в последние недели ограничения вводятся с такой скоростью, что люди физически не успевают адаптироваться. При этом они все заметнее затрагивают повседневную жизнь практически каждого.
За два десятилетия россияне привыкли к относительно эффективной цифровизации: пусть местами она напоминает «цифровой лагерь», зато огромный спектр услуг и товаров давно переместился в онлайн и стал доступен быстро и удобно. Даже военные ограничения сначала почти не задевали эту сферу: заблокированные Facebook и X не были по‑настоящему массовыми, Instagram продолжили открывать через VPN, а часть аудитории мессенджеров просто переехала в другие сервисы.
Но буквально за несколько недель привычный цифровой ландшафт начал рушиться. Сначала — продолжительные сбои мобильного интернета, затем блокировка Telegram с попыткой загнать пользователей в государственный мессенджер MAX, а теперь под ударом оказались и VPN‑сервисы. По телевидению заговорили о пользе «цифрового детокса» и необходимости «живого общения», но эта риторика слабо сочетается с образом жизни глубоко цифровизированного общества.
Даже внутри самой власти почти никто не может внятно объяснить, какими будут политические последствия происходящего. Курс на резкое ужесточение интернет‑контроля формально инициирован ФСБ, но не имеет полноценного политического сопровождения. Исполнители на более низком уровне нередко сами относятся к новым запретам критически. Над всей этой конструкцией — Владимир Путин, который слабо погружен в технические детали, но одобряет линию силовиков, не вникая в нюансы.
В итоге политика ускоренных интернет‑запретов сталкивается с негласным саботажем на средних уровнях власти, с открытой критикой даже со стороны лояльных комментаторов и с раздражением бизнеса, местами переходящим в откровенную панику. Общему недовольству добавляют топлива регулярные и масштабные технические сбои, когда вчерашние рутинные действия — вроде оплаты банковской картой — внезапно становятся невозможными.
Кто именно несет ответственность за каждый конкретный сбой, еще предстоит разбираться, но для рядового пользователя картина проста и мрачна: интернет не работает, файлы не отправляются, связь нестабильна, VPN постоянно «падает», картой расплатиться нельзя, наличные снять тоже невозможно. Поломки постепенно устраняют, но ощущение уязвимости и страха остается.
Все это происходит всего за несколько месяцев до выборов в Госдуму. Вопрос заключается не в том, сможет ли власть обеспечить нужный себе результат — это почти не вызывает сомнений, — а в том, получится ли организовать голосование без сбоев на фоне растущего раздражения, когда информационный нарратив плохо контролируется, а ключевые инструменты реализации непопулярных решений сосредоточены в руках силовиков.
Кураторы внутренней политики, безусловно, финансово и политически заинтересованы в раскрутке мессенджера MAX. Но тот же аппарат давно привык к относительной автономии Telegram, к сложившимся там сетям каналов и неформальным правилам игры. Именно в этом мессенджере сегодня сосредоточена почти вся электоральная и информационная коммуникация.
MAX же полностью прозрачен для спецслужб — так же, как и происходящая там политическая и околополитическая активность, часто тесно связанная с коммерческими интересами. Для чиновников и политических игроков использование госмессенджера означает не только формальную координацию с ФСБ, к которой они и без того привыкли, но и резкое увеличение собственной уязвимости перед силовиками.
Безопасность против безопасности
Фактическое подчинение внутренней политики силовым структурам — процесс не новый. Однако за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, а не профильные службы ФСБ. И там, несмотря на недоверие к зарубежным платформам, заметно раздражены тем, какими методами силовики борются с этими сервисами.
Кураторов внутренней политики тревожит непредсказуемость происходящего и сужение их возможностей управлять развитием событий. Решения, напрямую влияющие на отношение граждан к власти, все чаще принимаются помимо них. Параллельно сохраняется неопределенность по поводу военных планов Кремля в Украине и дипломатических маневров — это добавляет еще один слой непонимания будущего.
Как строить кампанию, если очередной крупный сбой связи в любой момент может резко изменить общественные настроения? Как планировать, когда неизвестно, пройдут ли выборы на фоне относительного затишья или в условиях новой военной эскалации? В такой обстановке акцент почти неизбежно смещается к административному принуждению, а вопросы идеологии и управляемого нарратива отступают на второй план. Соответственно сокращается и влияние тех, кто отвечает именно за политику и смыслы.
Война дала силовым структурам дополнительные аргументы в пользу жестких решений под флагом «национальной безопасности» в максимально широком толковании. Но чем дальше, тем очевиднее, что этот курс реализуется за счет другой, более конкретной безопасности. Абстрактная «защита государства» осуществляется ценой рисков для жителей приграничных регионов, бизнеса, чиновничества.
Во имя цифрового контроля люди не получают вовремя оповещения об обстрелах, войска сталкиваются с перебоями связи, малый бизнес оказывается не в состоянии выжить без онлайн‑рекламы и дистанционных продаж. Даже задача проведения пусть несвободных, но убедительных выборов — казалось бы, напрямую связанная с выживанием системы — оказывается второстепенной по сравнению с идеей установить максимально полный контроль над интернетом.
Так возникает парадокс: не только общество, но и отдельные фрагменты самой власти начинают ощущать себя менее защищенными именно из‑за того, что государство расширяет инструменты контроля в борьбе с гипотетическими угрозами будущего. После нескольких лет войны в системе почти не осталось противовесов ФСБ, а роль президента постепенно смещается в сторону пассивного одобрения действий силовиков.
Публичные высказывания главы государства ясно показывают: силовые структуры получили политический карт‑бланш на новые запреты. Но в тех же заявлениях заметно, насколько президент далек от реального понимания цифровой инфраструктуры и не стремится вникать в подробности.
Элиты против силовиков: кто кого
При всем влиянии силовых ведомств российский режим институционально во многом сохранил довоенную конструкцию. В нем по‑прежнему заметна роль технократов, определяющих экономическую политику. Продолжают работать крупные корпорации, чьи доходы критичны для наполнения бюджета. Сохранился и внутриполитический блок, расширивший поле деятельности за пределы России после перераспределения полномочий в пользу администрации президента. Курс на тотальный цифровой контроль продавливается без согласия этих групп и нередко вопреки их интересам.
В этой ситуации перед силовиками встает выбор: либо идти на компромиссы, либо еще больше ужесточать линию. Сопротивление со стороны элит толкает их к радикальному варианту — удвоению усилий по перестройке всей системы «под себя». Публичные возражения даже лояльных спикеров с высокой вероятностью будут встречены новыми репрессивными шагами.
Далее возникает вопрос: приведет ли усиление давления к росту внутривластного сопротивления и если да, то смогут ли силовики его подавить? Неопределенности добавляет нарастающее ощущение усталости в отношении Путина: все чаще внутри элит транслируется мысль, что возраст и оторванность президента от реальности не позволяют ему ни завершить войну, ни добиться убедительной победы, а вмешиваться в конфликты между «профессионалами» он не хочет.
Прошлое преимущество президента заключалось в том, что он воспринимался как источник силы и арбитр. Восприятие слабости делает его ненужным почти всем ключевым игрокам, включая силовые структуры. Это означает, что борьба за новую конфигурацию власти в воюющей стране вступает в активную фазу — и цифровой контроль над интернетом становится лишь одним из фронтов этого противостояния.
